Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Фантастика и жизнь

Свыше 10 лет тому назад увидела свет техно-опера Виктора Аргонова "Легенда о несбывшемся грядущем". В мире техно-оперы Советский Союз благополучно досуществовал до 2032 года, эпохи внедрения искусственных интеллектов. Автоматическая система государственного управления (АСГУ), главный советский искин, анализируя окружающую действительность, пришла к выводам, расходящимся с всесильным, ибо верным, учением, после чего советские программисты были вынуждены вручную прописывать положения всесильного, ибо верного учения, в ядро АСГУ. Закончилось все очень печально, причем отнюдь не только для СССР.
Я лично воспринимал развитие событий в опере Аргонова как оригинальный сюжетный ход, красивую фантастическую задумку... Воспринимал больше десятилетия - до тех пор, пока не прочитал историю об алгоритмической системе отбора кандидатов для трудоустройства в компании "Amazon". На основе анализа фактических эпизодов приема на работу, система пришла к выводу о предпочтительности мужчин на позициях разработчиков софта и техников, что расходится с уже с другим учением, но тоже всесильным, ибо верным. Программисты Amazon были вынуждены вручную прописывать положения всесильного, ибо верного учения, в ядро системы. Впрочем, результат был не особо успешным, так что в 2017 году проект закрыли...
Похоже, фантастика, в очередной раз оказалась пророческой. И по мере того, как информационные технологии будут становиться сложнее, выбор между верностью догмам и эффективностью будет вставать все чаще... А классический сюжет о бунте машин имеет все шансы на воплощение в виде луддитского бунта против машин, лайт-версии Батлерианского джихада...
Заметка размещена в ru_scifi.

Римская империя времени упадка...

Чуть меньше 40 лет назад Булат Окуджава написал песню «Римская империя времени упадка...», которая по всеобщему мнению является фигой в адрес Софьи Власьевны, практически не завуалированным рассуждением про советскую империю времени упадка. И поныне эту песню вспоминают как сторонники советской власти (не соглашающиеся с Окуджавой), так и ее противники (радующиеся тому, что талантливый бард разделяет их точку зрения). Что греха таить – и я сам так считал до недавнего времени. А чего тут думать – пьянство, рассол, соратники, доклады. Логично же...
Вот только недавно друг на друга наложились прочитанная «История древнего мира» Йегера и выброшенная случайным перебором AIMP-а песня Окуджавы и я что-то царапнуло слух. Прослушал песню еще раз – уже внимательно. И задумался...

Итак...

Римская империя времени упадка
сохраняла видимость твердого порядка:
Цезарь был на месте, соратники рядом,
жизнь была прекрасна, судя по докладам.

А критики скажут, что слово "соратник" - не римская деталь,
что эта ошибка всю песенку смысла лишает...
Может быть, может быть, может и не римская - не жаль,
мне это совсем не мешает, а даже меня возвышает.


А чем, спрашивается не нравится критику слово «соратник»? Общество Рима действительно было весьма милитаризовано, и для римской риторики «соратники» (т.е. спутники по ратной стезе) звучит органичней, чем «сподвижники» или «последователи». Вдвойне уместно это слово когда оно применяется к Цезарю – диктатору-полководцу, немалая часть окружения которого состояла именно из соратников по былым походам (Марк Антоний) или тех, кто начал воинскую карьеру под руководством Цезаря (Октавиан, с определенной долей условности – Марк Лепид).
Но еще интереснее другой вопрос. Отчего-то наш придирчивый критик, нервно реагирующий на невинное слово «соратник», пропускает куда как более грубый ляп. «Римская империя времени упадка […] Цезарь был на месте». Эпоха Цезаря и его соратников – это закат Римской Республики, которая будет агонизировать еще полтора десятилетия после смерти Цезаря. Пытаюсь представить себе образ «Советское государство времени упадка […] Александр III был на месте» - не представляется. Ни в какую.
Продолжим слушать?..

Римляне империи времени упадка
ели что придется, напивались гадко,
а с похмелья каждый на рассол был падок -
видимо, не знали, что у них упадок.

А критики скажут, что слово "рассол", мол, не римская деталь,
что эта ошибка всю песенку смысла лишает...
Может быть, может быть, может и не римская - не жаль,
мне это совсем не мешает, а даже меня возвышает.


Чем критикам не нравится рассол – тоже загадка. Нет, в эпоху Рима соль действительно была недешева и рассол был не столь массовым продуктом, как ныне. Однако даже для римлян среднего достатка ничего экзотичного в рассоле не было. Соус гарум, одно из фирменных блюд древнеримской кухни, изготовлялся как раз на основе рыбного рассола. В рассоле консервировали оливки и рыбу...

Римлянкам империи времени упадка,
только им, красавицам, доставалось сладко -
все пути открыты перед ихним взором:
хочешь - на работу, а хочешь - на форум.

А критики хором: "Ах, "форум", ах, "форум" - вот римская деталь!
Одно лишь словечко - а песенку как украшает!
Может быть, может быть, может и римская - а жаль...
Мне это немного мешает и замысел мой разрушает.


Восторги критиков не понятны совершенно. Форум, конечно, - деталь вполне римская, но римская матрона, идущая на работу – откровенно экзотичное явление для Рима (хоть времен Империи, хоть времен Республики). Да и политикой римлянки не занимались (во всяком случае - публичной политикой), так что на форуме им делать было совершенно нечего. Можно, конечно, предположить, что под форумом понимается не Forum Romanum, место политических дискуссий, а просто городская площадь, на которой можно сделать покупки и почесать языками с соседками. Но тогда вряд ли уместно говорить о «римской детали», такие площади вполне интернациональны.
Но если критики хотя бы услышали знакомое слово и обрадовались, то реакция автора еще более непонятна. Какой замысел разрушает история женщины ходящей на работу и занимающейся общественной деятельностью? Замысел истории «Советской империи времени упадка»? Но как раз для советской женщины было нормой идти на работу, да и в советах всех уровней (ближайший советский аналог Форума) женщины были представлены весьма широко.

Допустить историческую неточность, конечно, может каждый. Любой может промахнуться. Но три раза выстрелить, все три раза попасть мимо мишени и разбить при этом четыре окна может только опытный стрелок. Так что чует мое сердце, не над советским государством последних десятилетий его существования издевался Булат Шалвович – поставь он такую цель, издевка была бы тоньше, изящней и логичней.
Не возьмусь утверждать, против кого была направлена язвительная филиппика Окуджавы. Против тогдашних партийных цензоров, запрещавших любую двусмысленность, способную «породить неконтроллируемые ассоциации» (вроде как цитата из официального новояза тех времен). Против тогдашней кухонной интеллигенции, способных любую фигуру повернуть под таким ракурсом, чтобы увидеть в ней фигу в кармане. Против тех и других...
Как бы то ни было – результат превзошел все ожидания. «Римскую империю времени упадка» приняли всерьез. Литературно-музыкальная Галатея зажила своей жизнью, наплевав на замыслы создателя...

Два тысячелетия экстремального финансирования

С большим интересом прочитал заметку mi3ch-а об экстремальных методах финансирования российского бюджета. Единственное, что кольнуло глаз – склонность автора подавать различного рода финансовые манипуляции государственных органов, как уникальное нау-хау российских властей. На практике, если не считать недолгого советского периода, имевшего свою специфику (о чем чуть позже), Россия шла в общемировом тренде, повторяя чужой опыт.
Порчей монеты вовсю занимались еще правителя Рима эпохи принципата (только при Клавдиях-Юлиях динарий потерял более 10% серебряного содержания, а спустя пару веков в десятке "новых" динариев было меньше серебра, чем в одном "старом"). Филипп IV, правивший Францией в конце XIII века, уже прямо записывал «доходы от облегчения монеты» отдельной строкой в бюджет. Сходные причины вызывают сходные последствия и порча монеты Филиппом IV, как и медные деньги Алексея Михайловича, тоже закончилась бунтом в столице.
Тот же Филипп IV активно использовал еще один способ облегчения кошельков своих подданных – принудительные займы. Последняя форма финансирования бюджета получила распространение и в других странах (не в последнюю очередь – благодаря более высокой собираемости по сравнению с налогами – все же содрать крупную сумму с купца проще, чем по медяку наскребать ту же сумму с бедноты) и даже нашла свое отражение в искусстве. Шекспировский Ричард II, рассуждая о путях восполнения пустой казны, говорит
«За нашей подписью листы мы вышлем,
Чтобы наместники мои вписали
Туда людей богатых имена,
Заставив их внести большие деньги,
Которые пойдут на наши нужды.»
Спустя век после Шекспира английская корона последний раз прибегла к этому методу. Карл I не получив одобрения Парламента на дополнительные налоги для финансирования войны, прибегнул к принудительным займам. За отказ предоставить такие займы свыше 70 дворян были брошены в тюрьму. Однако под давлением Парламента менее чем через год неплательщики были освобождены, а Карл I был вынужден подтвердить запрет на недобровольные займы.
Одной из причин отсутствия энтузиазма по отношению к государственным займам было то, что быть кредитором короны престижно, но опасно. Известное правило «Если вы должны сто долларов – это ваши проблемы, а если должны миллион долларов – это проблемы вашего кредитора» приобретает совершенно особое звучание, если в качестве должника выступает тот, кто властен казнить и миловать. Даже влиятельные международные банкирские дома не могли чувствовать себя в безопасности (одной из причин масштабного банковского кризиса 1343-1346 гг., связанного с банкротством банкирских домов Барди и Перуцци, стало то, что английский король Эдуард III, угрожая банкирам изгнанием и конфискацией имущества, выбил льготные условия реструктуризации своих долгов).
Впрочем, многие правители предпочитали сложной двухходовке «одолжить и потом не вернуть» более простую одноходовку «отнять». Еще во времена диктаторства Суллы в Риме (начало I века до н.э.) одним из мотивов сулланского террора было присвоение имущества репрессируемых (широко известна переданная Плутархом история о богатом землевладельце, который, обнаружив свое имя в проскрипционных списках, воскликнул «За мной гонится мое альбанское поместье»). Благодаря своей простоте и резонансности конфискации – один из самых широко освещенных историей способов латания дыр в бюджете (разгром Ордена тамплиеров, многочисленные секуляризации церковной собственности, наполеоновская национализация прессы, et cetera).
К XIX веку простые решения потеряли свое очарование. Общество стало сложнее, цена общественного недовольства (даже выражающегося в таких сравнительно безобидных формах, как крупные забастовки) выросла. Появился спрос на способы отъема денег у населения, более сложные в реализации, но менее заметные и потому порождающие меньшее общественное недовольство. Эмиссия необеспеченных денег, порождающая инфляцию, медленно размывающую накопления граждан и обесценивающую государственный долг. Косвенные налоги, незримо размазывающиеся по миллионам сделок. Навязывание государственных облигаций банкам, снижающее доступность кредита для частных заемщиков. На худой конец – налогообложение компаний (которое они, конечно, потом перенесут на население, но население-то будет гневаться на жадных торгашей, а не только на ненасытных мытарей).
И как раз в то время, когда конфискации и принудительные займы окончательно (ну, почти окончательно, почти), замещались инфляционным налогом и государственными монополиями, Российская империя превратилась в Советский Союз. И на этом этапе способы сравнительно честного изъятия средств у населения в Первом и Втором мирах разошлись. Изящные пути восполнения дефицита бюджета, практиковавшиеся во Франции, Германии или Англии, были недоступны в СССР.
Во-первых, практика государственного регулирования цен делала если не невозможным, то идеологически сомнительным механизм финансирования бюджета при помощи эмиссии и инфляции. Во-вторых – в СССР население было единственным негосударственным сектором экономики и если нужно было что-то конфисковывать, то конфисковывать можно было только у него. В других странах возможностей было больше. Имелись свои крупные компании, которые можно было обложить налогами. Имелись подконтрольные заграничные территории и механизмы их эксплуатации («оккупационные сборы» Третьего Рейха, японская «сфера благосостояния», абсолютное доминирование британского капитала в колониальных финансах). Естественно, о населении тоже не забывали (принудительные «железные вклады» гитлеровской Германии, рузвельтовская реформа золотого стандарта), но все же подобные меры играли не слишком большую роль.
Так что в XX веке действительно можно уверенно говорить о советской (и в целом о социалистической) специфике эксплуатации своего населения. Но в более длительной исторической перспективе российские методы экстремального финансирования бюджета мало отличались от применяемых соседями по планете. Что, в общем-то и логично – как логика государственного управления, так и финансовые технологии – вещи вполне интернациональные. У големов нет национальности.

Историческое

Не так давно, в "Коммерсантъ-Власти" N 31 был опубликован материал по экономической истории РИ-СССР в XX веке. В тексте наткнулся на любопытную цитату из Доклада особой комиссии Съезда Советов представителей промышленности и торговли в 1914 г.
«Цены на важнейшую часть продуктов русского сельского хозяйства — на хлеб — определяются лишь отчасти внутренним рынком, в гораздо же большей степени состоянием международного хлебного рынка, почему и возможны у нас периоды низких урожаев и низких хлебных цен и периоды высоких цен при высоких урожаях — обстоятельство, заставляющее относиться с особенной осторожностью к попытке денежной оценки результатов сельского хозяйства в России».
Однако, насколько узнаваемая картина...

Цитаты

Читая "Теорию исторического знания" Кареева, постоянно удивляюсь тому, насколько мало изменилась интеллектуальная атмосфера в России за прошедшее столетие, несмотря на революции, кризисы, реформы, войны и структурные пробразования общества...

"Я помню еще то время,когда властителем дум молодежи был Бокль, книга которого, знаменитая "История цивилизации в Англии" была для "молодого поколения" настоящим откровением, воспринимавшимся наиболее горячими поклонниками Бокля с таким же догматизмом, с каким воспринимается любое откровение. Мы, тогдашняя молодежь готовы были видеть в каждом критическом прикосновении к "Истории цивилизации в Англии" признак умственной отсталости и затхлого консерватизма (притом не в одной науке, но и в политике). Конт, с которым русское общество ознакомилось позднее и которого оно в подлиннике в руках не имело, не был так широко популярен, но те, кто мог с ним ближе познакомиться, испытывали на себе и его влияние. Приходилось иногда слышать со стороны наиболее увлекающихся заявления даже такого, например, рода, что все-де дальнейшее развитие исторической науки должно быть не чем иным, как фактическим оправданием, детальным применение и логическим развитием исторических взглядов Конта. Более всего, разумеется, такой догматизм проявлялся со стороны профанов и дилетантов, потому что кто начинал сколько-нибудь серьезно работать в области исторической науки, не мог не видеть, до какой степени сложен исторический процесс и сколько нужно еще сделать, чтобы придти к каким-либо прочным, не вызывающим основательных возражений выводам. И именно изучение самой истории не позволяло тому, кто ему предавался, увлекаться бывшими очень распространенными в широких кругах взглядами, будто биологическая теория Дарвина заключает в себе ключ к истинному пониманию сущности истории или будто весь секрет последней сводится к спенсеровскому закону эволюции, как интеграции, порождаемой дифференциацией. Полоса догматического убеждения экономическим материализмом Маркса и Энгельса тоже представляет немало примеров, аналогичных тем, о которых сказано выше, и критическое отношение к этому учению тоже, как известно, сплошь и рядом отождествлялось с научным непониманием и политической реакционностью" (стр. 15)

"Теория исторического процесса должна основываться исключительно на логическом и фактическом фундаментах, без малейшей примеси чего-либо, что имеет свой корень в общественной партийности. Она должна показать, как вообще свершается история, и показать с такой убедительностью, чтобы это было одинаково понятно и показательно для людей, которые в других отношениях делятся на на самые непримиримые лагеря. И самый завзятый ретроград, и наиболее ярый революционер одинаково должны признавать, например, что дважды два - четыре, что площадь треугольника равна половине произведения основания на высоту, что тела притягиваются прямо пропорционально массам и обратно пропорционально квадратам расстояний между ними, что вода состоит из водорода и кислорода и т.п., почему же они должны думать различно о том, как совершается история, сколько бы ни было разногласий между ними в понимании своих и чужих прав или того, чем должно быть человеческое общество? Разумеется, до такой теории истории далеко, но это - все-таки идеал, к которому следует стремиться. Лучшее средство в деле приближения к подобной цели - это постоянно различать категории данного в опыте (сущего) и желательного (должного) и потом отделять теоретическое понимание происходящего в действительности от практических требований, предъявляемых нами к будущему, иными словами не связывать этого понимания со своими общественными устремлениями, тем более, что должное не вытекает логически из данного в опыте" (стр. 24)

"Вопросы, меня интересовавшие, четверть века назад обходились академической наукой и их дебатировала, главным образом, общая журналистика. Уже тогда в статье "Мечта и правда о русской науке" я позволил себе отметить недостаточное внимание, уделявшееся в наших ученых сферах продуктам русской мысли, не имевшим академического штемпеля, и даже вообще многому, написанному по-русски. "Разве может быть что хорошее из Назарета?" - невольно приходит на память этот скептический вопрос, когда встречаешься с проявлениями малого интереса русских ученых к тому, что написано по-русски, при большом внимании иногда к очень неважным явлениям в литературах иностранных." (стр. 31)